Цитаты и афоризмы

Цитаты и афоризмы — Аверченко, Аркадий Тимофеевич

Аркадий Тимофеевич Аверченко (1881 — 1925) — русский писатель, сатирик, театральный критик. Аверченко затрагивал в своём творчестве разные темы, но главный его «герой» — это быт и жизнь обитателей Петербурга: писателей, судей, городовых, горничных, не блещущих умом, но всегда у него очаровательных дам.

Цитаты и афоризмы Аркадия Аверченко

А вот для вас лично могу рекомендовать последние новости: «аэроплан» в полосочку, «пропеллер» с начесом, «решительный» с ворсом, «вуазен» в клетку, «фарман» с мелкими дырочками, «международная» двуличная, хорошо для стирки…

Ассирийские цари были очень воинственны и жестоки. Врагов своих они поражали более всего своими именами, из которых Ассур-Тиглаф-Абу-Хериб-Назир-Нипал — было самым коротеньким и простеньким. Собственно говоря, это было даже не имя, а сокращенная ласкательная кличка, которую за маленький рост дала юному царю его мамка.

Ах, если бы наша жизнь была похожа на послушную кинематографическую ленту!.. Повернул ручку назад — и пошло-поехало…

Благодаря проискам Фемистокла гегемония перешла к афинянам. Афиняне посредством остракизма отправили этого любителя гегемоний путешествовать.

Брак у них (славян) заключался без излишних проволочек. Мужчина накидывал на голову нравившейся ему женщины мешок, связывал руки и тащил в свой дом; таким образом, брак заключался с обоюдного согласия. Еще меньше проволочек требовал развод. Например, отделение головы от туловища у жены считалось достаточным поводом к разводу, и с первого же момента муж, отрубивший голову жене, считался снова холостым и мог беспрепятственно жениться на другой.

В книге «Светский тон» ясно сказано: «Дали тебе, подлецу, вилку — так ты и ешь вилкой».

В нашей атмосфере имеется такая точка, которая всякий центр зашибет.

В один превосходный летний день друг мой сказал мне за утренним чаем: — Миленький! Сегодня я с женой и свояченицей уеду дня на три. Ничего, если мы оставим тебя одного? Я добродушно ответил: — Если ты опасаешься, что я в этот промежуток подожгу твою усадьбу, залью кровью окрестности и, освещаемый заревом пожаров, буду голый плясать на неприветливом пепелище, – то опасения твои преувеличены более чем на половину.

В средние века поступательное развитие культуры измерялось лишь количеством сожженных на площадях колдунов да опытами над превращением живых людей в кошек, волков и собак (опытами, принесшими ученым того времени полное разочарование). Новая история пошла по другому, более просвещенному пути. Правда, колдунов на кострах все еще продолжали сжигать, но делали это уже безо всякого одушевления и подъема, с единственной целью заполнить хоть каким-нибудь развлечением зияющую пустоту пробуждающегося ума и души.

В этот день мы с Шашей, заброшенные, будничные, лежа на молодой травке железнодорожной насыпи, в первый раз пили водку и в последний раз плакали. Водку мы пьем и теперь, но уже больше не плачем. Это были последние слезы детства. Теперь — засуха. И чего мы плакали? Что хоронили? Мотька был напыщенный дурак, жалкий третьестепенный писец в конторе, одетый, как попугай, в жакет с чужого плеча; в крохотном цилиндре на макушке, в сиреневых брючках, обвешанный медными брелоками, — он теперь кажется мне смехотворным и ничтожным, как червяк без сердца и мозга, — почему же мы тогда так убивались, потеряв Мотьку? А ведь вспомнишь, как мы были одинаковы — как три желудя на дубовой ветке, — когда сидели на одной скамейке у Марьи Антоновны… Увы! Желуди-то одинаковы, но когда вырастут из них молодые дубки — из одного дубка делают кафедру для ученого, другой идет на рамку для портрета любимой девушки, а из третьего дубка смастерят такую виселицу, что любо-дорого…

Загрузка...